Moskou na 19 jaar lid van WTO

Deze week werd Rusland — na negentien jaar onderhandelen — officieel lid van de wereldhandelsorganisatie WTO. Analisten verwachten dat de invoer van buitenlandse consumptiegoederen flink zal toenemen.

Het is een van de grote ergernissen in Rusland. Consumptiegoederen, van iPads tot wasmachines en van jeans tot gedroogde vruchten, zijn in eigen land een stuk duurder dan in de rest van de wereld. Nu Rusland deze week officieel is toegetreden tot de wereldhandelsorganisatie hopen de Russen dat die ergernis binnenkort tot het verleden behoort. Importgoederen moeten goedkoper worden, en producenten moeten makkelijker toegang tot de Russische markt krijgen. Ook moeten er meer buitenlandse investeerders naar Rusland komen, zoals Vladimir Poetin al beloofde toen hij afgelopen maart terugkeerde als president. ‘De toetreding is een geweldige stimulans voor de economie en voor een toename van de concurrentie’, schreef Aleksej Koedrin, tien jaar lang minister van financiën, op Twitter.

Na onderhandelingen die liefst negentien jaar duurden, is Rusland eindelijk lid. Het land met de negende economie ter wereld, en het laatste G20-lid dat geen deel uitmaakte van de WTO, heeft altijd wantrouwend gestaan tegenover vrijhandel. Moskou bleef de oude, weinig competitieve producenten uit de Sovjettijd steunen met handelsbarrières en subsidies. ‘Het duurde zo lang omdat er eigenlijk geen echte noodzaak was’, legt Natalia voltsjkova uit, hoogleraar handelsbetrekkingen aan de Nieuw Economische School in Moskou. ‘Rusland exporteert vooral olie en gas en weinig consumptiegoederen. Investeerders zaten niet te springen om het lidmaatschap, en de hervormingen die nodig zijn voor de toetreding zijn maar langzaam ingevoerd.’

Buitenlandse handelsbarrières kosten Russische exporteurs naar schatting $ 1,5 mrd tot $ 2 mrd dollar per jaar. Aangezien de Russische import veel omvangrijker is dan de export, is de toetreding vooral interessant voor landen die naar Rusland exporteren. vandaar Poetins opmerking ‘de Wereldhandelsorganisatie heeft Rusland meer nodig dan andersom’, toen hij vorige maand de officiële documenten tekende. De tariefmuren worden in sommige gevallen gehalveerd, waardoor veel consumptiegoederen (inclusief bloemen uit Nederland) plotseling betaalbaar zullen worden.

Maar er zijn ook zorgen. Rusland telt enkele honderden ‘mono- steden’, waar enkele duizenden, soms tienduizenden mensen bij een enkele fabriek werken. Wanneer zo’n fabriek failliet gaat, is plots de hele stad werkloos.

Een vergelijking met China, dat in 2001 lid werd van de handelsorganisatie en een decennium van grote economische groei achter de rug heeft, loopt mank. ‘Zeker bestaat de kans dat de Russische economie dankzij de toetreding flink zal groeien’, zegt Voltsjkova. ‘Maar daar is meer voor nodig, daar moet het complete handelsklimaat voor veranderen. De bureaucratie, de infrastructuur en de corruptie. De overheid belooft wel veel, maar er wordt maar weinig van waargemaakt — en dat is ontzettend jammer.’

FD-20120824-01005004

Yandex wil een ‘goede tweede’ zijn

De Russische zoekmachine Yandex is al jaren dominant in de grootste internetmarkt van Europa. Met enorme groeicijfers en een flinke portie ambitie wil het bedrijf ook buiten de grenzen opereren.

In Rusland Google je niets, je Yandex’t het. Het mega-bedrijf Yandex, als naamloze vennootschap geregistreerd in Nederland, domineert de internetmarkt. De zoekmachine is in allerlei opzichten analoog aan Google. Er zit een fotodienst, een kaartendienst, een e-mailservice, een opslagruimte en honderden andere toepassingen aan vast. Met het verschil dat Yandex beter werkt. Google kon tot recentelijk maar slecht uit de voeten met Russische zoektermen, de programma’s van Yandex zijn zo geschreven dat ze de bijzondere syntaxis en grammatica van het Russisch begrijpen. Yandex.Maps werkt tot in de kleinste Sibische gehuchten, de actuele filekaarten van het bedrijf zijn een begrip onder Moskouse taxichauffeurs.

En het bedrijf heeft ambitie. Yandex lanceerde de dienst in Turkije, en opende onlangs een Europees kantoor in Zwitserland. De strijd met Google aangaan is vechten tegen windmolens, maar het bedrijf wil graag een goede tweede zijn. ,,We werken voorlopig echt nog alleen in de voormalige Sovjet-Unie en Turkije”, legt Vladimir Isajev van de PR-afdeling van het bedrijf in Moskou uit. ,,Ons kantoor in Lucerne bemoeit zich vooral met reclame, daar gaat het vooral om Westerse bedrijven die in Rusland en voormalige Sovjet-Unie voet aan de grond willen krijgen”. Eerder deze maand kondigde Yandex winstgroei van maar liefst 64 procent aan.

Het bedrijf werd in 1990 opgezet door Arkady Volozj, een wiskundige die zich aanvankelijk bezig hield met de import en verkoop van hard- en software in Rusland. Het bedrijf doet het goed op de beurs in New York en de online advertentiemarkt zit weer in de lift in Rusland. Vorig jaar nam Rusland, met een online publiek van 53 miljoen mensen, de eerste plaats van Duitsland (51 miljoen) over als de grootste internetmarkt in Europa. Terwijl de markt met twee procent groeit in Duitsland zorgen de internetaansluitingen in de Russische provinciale steden voor een jaarlijkse groei van maar liefst 14 procent.

De expansiedrift van het bedrijf valt te verklaren uit de groeicijfers, maar ook uit recente politieke zorgen in Rusland. Waar traditionele media in steeds toenemende mate onder druk staat heeft het Kremlin zelden tot nooit censuur toegepast op internet. Maar er zijn zorgen dat dat gaat veranderen. De recente protesten in het land worden gecatalyseerd de sociale media. De oppositie zamelt geld in via een PayPal-achtige dienst die onderdeel uitmaakt van het bedrijf, en nieuws over de protesten is via de zoekmachine te volgen. De protestbeweging organiseert komende herfst een stemming over wie het protest tegen Vladimir Poetin moet aanwakkeren. Ilja Segalovitsj, een van de oprichters van Yandex, is de drijvende kracht achter het idee.

Over plannen voor de rest van Europa wil het bedrijf niets loslaten. ,,We zijn eigenlijk alleen geïnteresseerd in markten met grote groeicijfers”, legt Isajev uit. ,,In Turkije is Google de enige speler, dat ligt een grote kans. In andere delen van Europa zie je dat ook, maar daar zie je niet zulke groeicijfers als hier in Rusland”.

Al-RTV – Ruslands eerste moslimzender

Na het Russisch-Orthodoxe geloof is de islam de grootste religie in Rusland, en dus kon een eigen televisiestation niet ontbreken. Op de eerste dag van het suikerfeest ging Al-RTV, Rusland’s eerste moslimzender, de lucht in. Het land heeft een ingewikkelde verstandhouding met de grootste religieuze minderheid.

Het ging bijna ongemerkt voorbij. Tijdens de viering van het suikerfeest in Rusland begon Al-RTV de eerste uitzending. Vierentwintig uur per dag moet het kanaal de miljoenen moslims in Rusland informeren over culturele tradities en religieus begrip. Het kanaal is voorlopig alleen te bekijken in de deelrepublieken Basjkortostan, Tatarstan en in de Noordelijke Kaukasus. In de toekomst moet het kanaal via de schotel in de rest van Rusland, en grote delen van de voormalige Sovjet-Unie te zien zijn. Volgens hoofdredacteur Roestam Arifdzjanov zal Al-RTV opereren als een publieke omroep. Het kanaal staat onder controle van een raad die bestaat uit vertegenwoordigers van grote moslimsorganisaties.

De miljoenen Russische moslims hebben een ingewikkelde verstandhouding met het Kremlin, en andersom. In sommige delen van de Kaukasus is de radicale islam in opkomst. De deelrepubliek Tatarstan, altijd het schoolvoorbeeld voor religieuze tolerantie, werd afgelopen maand opgeschrikt door een reeks terreuraanslagen. Hoewel het Kremlin harmonie en dialoog promoot werkt het evengoed samen met nationalisten die de islam in het land geen plek gunnen.

Het kanaal hoopt overheidssubsidie te ontvangen, en rekent op donaties van rijke Russische moslims en gewone kijkers. Volgens Damir Moechetdinov, een van de oprichters van het kanaal, kunnen ook andere landen investeren. ,,Iedereen, van Iran tot Turkije, heeft belangstelling in dit project. Het zou me niet verbazen dat onze buitenlandse moslimbroeders zien dat ons kanaal een positieve blik geeft. Wij kijken niet naar specifieke islamitische groepen, maar zijn humanistisch. We hoeven ons over de financiering dus geen zorgen te maken”.

Rusland gelooft niet in vrede, maar in imago

Tot afschuw van het Westen blijft Rusland de Syrische leider Bashar Al-Assad steunen. Moskou gelooft niet in een vreedzame oplossing. Wel in handelsbelangen, imago en het idee dat Rusland gehoord moet worden.

De Russische president Vladimir Poetin rondde het gesprek met de Britse premier David Cameron vorige week snel af. Poetin kwam immers voor de judowedstrijden naar Londen. De Rus Tagir Khaibulaev wierp zijn tegenstander met een ippon op de grond, en Poetin was bijna tot tranen toe geroerd. De bilaterale betrekkingen en het conflict in Syrië, aan de Britse kant hoog op de agenda, het is voor de Russen slechts bijzaak.

Terwijl het Westen aandringt de rebellen te steunen in hun steun tegen het regime van Bashar Al-Assad, vreest Rusland voor wat er na komt. De Russen blijven de rebellen ‘terroristen’ noemen, en zijn bang voor de chaos en het sluimerende islamisme wanneer Assad zijn biezen pakt.

Het land voelt zich bovendien bij de neus genomen. Toen Rusland vorig jaar na diplomatieke marathonsessies instemde met een ‘no-fly zone’ boven Libië gaf het feitelijk het startschot voor de bestorming van Tripoli. Zonder er iets voor terug te krijgen.

De overgangsregering trok een streep door de miljardencontracten van de Russische spoorwegen, en Russische diplomaten en televisieploegen werden bespuugd door de zegevierende rebellen. Diplomaten zweren nooit meer mee te stemmen met dergelijke resoluties, ook niet in Syrië.

Syrië is daarbij een speciaal geval. Al sinds de Sovjet-tijd is het de belangrijkste Russische partner in het Midden-Oosten. Rusland schreef in 2005 driekwart van de ruim € 10 mrd aan Syrische schuld af en het land is Syriës grootste wapenleverancier. Bovendien heeft Rusland in de havenstad Tartous een kleine militaire basis, die het onlangs liet uitdiepen.

Maar volgens Fjodor Loekjanov, directeur van een organisatie die het beeld van Rusland in de buitenwereld in de gaten houdt, staan de commerciële belangen inmiddels op de tweede plaats. ‘Natuurlijk spelen deze contracten en de haven een belangrijke rol. Maar Rusland begrijpt dat het niet langer ongezien wapens kan leveren’, weet Loekjanov.

Rusland wil echter vooral gezien worden als een wereldmacht, een land dat evenveel recht heeft als de rest van de wereld om zelf te beslissen aan wie het wapens verkoopt. Bovendien wil Rusland zich niet branden aan een conflict dat zich mogelijk nog jarenlang zal voortslepen.

Van interne druk om Syrië harder aan te pakken is in Rusland geen sprake. De meeste Russen maken zich zorgen om de stijgende kosten voor gas, water en licht — niet om de buitenlandpolitiek van het Kremlin.
Toch zit de Russische overheid in een lastig parket, want de internationale verontwaardiging neemt toe. De Saudische zakentycoon Mubarak Swaikat liet vorige week aan lokale media weten dat hij zijn miljardencontracten met Russische olie- en gasbedrijven uit solidariteit met de opstandige Syriërs heeft opgezegd.

Tijdens een ambassadeursconferentie erkende Poetin dat het land een imagoprobleem heeft. ‘De landen die bombarderen en rebellen steunen zijn de good-guys. Wij roepen op tot dialoog en krijgen de wind van voren.’
Volgens Loekjanov is het punt duidelijk. ‘De buitenwereld moet zich niet mengen in interne conflicten. Daarom blijft het Kremlin Assad steunen. Rusland wil simpelweg gehoord worden.’

Rusland_gelooft_niet_in_vrede

Standplaats Moskou – Poetin is bang voor meisjes

Hij heeft er een dagtaak aan. Pjotr Verzilov is de echtgenoot van Nadja Tolokonnikova, de jongste en de meest fotogenieke van de drie meisjes van Pussy Riot. Hij kijkt de hele dag neurotisch naar zijn telefoon. De e-mails met steunbetuigingen blijven binnenkomen, van Sting tot de Red Hot Chili Peppers, van Björk tot Madonna. Een bizarre wending voor de leider van het marginale kunstcollectief ‘Voina’ dat ooit furore maakte door een grote penis op een ophaalbrug te schilderen.

,,Wat de meisjes hebben gedaan in de Christus-de-Verlosserkerk is meest geslaagde kunstperformance in de 21e eeuw”, zegt hij stellig. Het punkconcert tegen president Poetin was nog een van de mildere acties. Eerder organiseerde Verzilov een orgie in een museum, slingerende Nadja en hij katten door een filiaal van McDonalds en viel zijn kunstbende vrouwelijke politieagentes lastig. Verzilov rent al twee weken heen en weer tussen de rechtbank, de school van zijn zoontje, zijn ondergrondse kunstbeweging en de camera’s van de internationale pers. Hij is zo trots als een pauw. Zoveel aandacht hebben zijn kunstprojecten nog nooit gehad. Zijn vier-jarige zoontje zegt op commando dat Poetin een slecht mens is omdat hij zijn moeder in een kooi heeft gestopt. Zie er maar eens een speld tussen te krijgen.

Wat een half jaar geleden begon als een stunt van een paar gekke meisjes is inmiddels het proces van de eeuw geworden. Al twee weken is het een absurd schouwspel. Tijdens de hoorzittingen leggen getuigen uit wie of wat God is, moet een expert vertellen wat ‘Pussy Riot’ precies betekent in het Engels en duikt de openbaar aanklager in de geschiedenis van de punk. Feminisme is volgens de rechtbank in ieder geval een ‘dodelijke zonde’, en punkmuziek – dat moeten de danspassen van de duivel zijn.

Het is duwen en trekken geblazen bij de rechtbank om naar binnen te komen. De drie meisjes zijn zó staatsgevaarlijk dat ze tijdens het proces in een glazen kooi zitten. Bewakers met valse honden houden de wacht. De Russische journalisten houden het niet meer. Na ieder betoog van de advocaten van de meisjes wordt er hard geklapt. ‘Het lijkt verdomme de kerkelijke inquisitie wel. Je vraagt je af wanneer de openbaar aanklager eist dat de meisjes op de brandstapel moeten’, sist een collega. Een andere journalist leest tijdens de rustige momenten demonstratief een vertaling van Kafka.

Deze week was de laatste hoorzitting, Verzilov wist zich door de pers heen te worstelen en kon een paar seconden met zijn vrouw praten. De openbaar aanklager eist een ‘milde’ drie jaar gevangenisstraf. Wanneer hij buiten op adem komt vraag ik of dat niet is wat hij verwacht had. Er zijn landen waar je voor punkconcerten op heilige plaatsen de doodstraf krijgt. Hij lacht. ,,Natuurlijk. Maar ik heb altijd gedacht dat Poetin bang was voor God. Of voor het leger. Of voor Amerika. Het is allemaal onzin”, legt Verzilov uit. ,,Poetin is bang voor meisjes”.

Олаф Кунс: «В Дагестане я нашел деревню канатоходцев»

ИноСМИ продолжает серию интервью с зарубежными журналистами. Сегодня в этой рубрике Олаф Кунс (Olaf Koens), журналист из Нидерландов, сотрудничавший со многими голландскими международными изданиями, а также автор книги «Хождение по канату на Кавказе» (Koorddansen in de Kaukasus) и колонок для газеты Moscow News. Вопросы задавал Алексей Ковалев. Интервью проходило на английском, но Олаф прекрасно говорит по-русски и постоянно вставляет в свою речь русские словечки, так что мы решили передать этот разговор в духе «Заводного апельсина».

Алексей Ковалев: Давай ты для начала расскажешь немного про себя: где родился, чему учился, как попал в журналистику и в Россию.
Олаф Кунс: На самом деле я сначала оказался в России, а потом уже стал журналистом. В общем, мне 27 лет, я родился в маленькой французской деревушке. В Нидерландах я изучал философию, и тогда мне казалось, что ничего лучше этого нет. Правда, я не имел ни малейшего понятия о том, чем же я буду заниматься с дипломом философа. Еще в студенческие годы, когда мне было лет 19-20, я отправился путешествовать и оказался на Украине, где в этот момент как раз шла Оранжевая революция. Это было очень круто, и я завис там надолго. Влюбился в девушку, потом в другую, потом уехал в Москву, где ходил на языковые курсы при РУДН. Москва – удивительный город, тут столько всего сразу происходит! Правда, я был так завален занятиями по грамматике, что ничего толком посмотреть не успел. Затем я вернулся в Брюссель, посидел там немного и понял – нет, это не мое. И опять поехал в Москву. Я вообще не представлял, что я там буду делать. Приехал я в 2007 году вместе с девушкой, которую встретил за год до этого – кстати, мы до сих пор вместе – и подружился со многими журналистами. И они мне говорили – слушай, что ты фигней страдаешь, иди пиши! Нам нужны внештатные авторы.

А я и вправду занимался полной ерундой. На мне еще долг висел за учебу в университете, и приходилось браться за любую работу. Сидел в конторе, которая занималась оффшорными инвестициями – мрак, короче. Насчет карьеры в журналистике я никогда не задумывался. Мне вообще это никогда не нравилось – я думал, что там главное сочинить кричащий заголовок, что журналисты предвзяты к героям своих статей и так далее. Но уже через месяц меня взяли на работу в штат.

- Очень знакомая история. Почти никто из моих коллег не учился журналистике специально.
- Более того, я вообще не понимаю, зачем этому учиться. Со всем уважением к людям, которые преподают и изучают журналистику, что там учить-то? Разве что чисто практические штуки – как самому смонтировать сюжет на видео. Вот этому я бы научился, это полезно. А так я считаю, что если уж ты пошел получать высшее образование, то надо потратить время на что-нибудь действительно нужное – экономику там или историю. А журналистика – это свободная профессия. Хочешь быть журналистом – будь им.

Правда, хочу заметить, что в России полно журналистов очень высокого уровня, и они начинают очень рано. Факультет журналистики в Нидерландах и журфак МГУ обмениваются студентами, и это невероятно круто, потому что российские студенты – умнейшие ребята, а голландские – ужас какие тупые. Фантастика, на самом деле.

Кстати, прежде чем окончательно переехать в Москву, я поехал в Брюссель и сказал своим преподавателям: извините, но я не могу этим заниматься, я хочу ездить по миру, видеть всякие события и писать про них. Почти все мне ответили в том духе, что да, если у тебя к этому душа лежит, то, конечно, поезжай. И только один сказал, что это – глупость, что я выбрасываю на помойку свое будущее. Через полгода один журнал отказался брать его колонку, и вместо нее взяли мою.

- А про что была твоя первая статья?
- Про московский гей-парад. И, не поверишь, для гей-журнала. Получилось очень круто. Я там такие вещи видел… Это был 2007 год, и со всей Москвы собралось в лучшем случае человек 500 геев с флагами. Против них – три тысячи бойцов ОМОНа, две тысячи футбольных фанатов из разных клубов, всякие batushki и монахини, безумные babushki и вдобавок еще тысяча журналистов. И все они толкутся на пятачке перед мэрией. Ничего особенного не происходит, поэтому полицейские начинают выталкивать людей с тротуара на проезжую часть – и тут же арестовывать их за нарушение правил дорожного движения. Там уникальные вещи творились. Я видел, как полицейский объяснял футбольным хулиганам, как пользоваться электрошокером. Вот буквально – перед ним стояла группа этих парней – хулиганов, gopniki, я не в курсе, как они точно называются – и внимательно слушала, а полицейский показывал: вот сюда, мол, нажать, если хочешь дать мощный заряд, а вот сюда – если послабее, и так далее. И тут я понял – это же гениальная история. Ну и описал все это в репортаже, мне очень понравилось, редактору – тоже, так что с тех пор это моя работа.

- Возвращаясь к предыдущему вопросу, хочу заметить, что в России часто учатся чему бы то ни было из-за корочки.

- А что такое korochka?

- Это, грубо говоря, красивая бумажка с печатью, которая производит на людей впечатление.
- А, я понял. Я просто не знал, что это так называется. Кстати, у меня есть шикарная история про korochka. Я был в Грозном со своими голландскими друзьями. А ты, наверное, знаешь, как в Грозном трудно достать выпивку. В общем, на третий день мы затосковали, у нас была масса новых впечатлений, которые хотелось обсудить за кружечкой пива. Мы спросили у местных – а где тут у вас пивка можно выпить? Нам дали инструкции, и мы поехали на очень странную khata: на входе – вооруженные okhranniki, внутри – куча каких-то комнатушек, полно проституток. Короче, мы присаживаемся, а вокруг народ, понятное дело, пляшет лезгинку, мы осторожно осматриваемся. А кроме меня, никто по-русски не говорит, в лучшем случае vodka, privet, dosvidanya. И я говорю своим спутникам: сидим спокойно, пьем пиво, громко не разговариваем, а главное – не смотрите никому в глаза. Если вы кому-нибудь посмотрите в глаза, он тут же начнет нас угощать. И тогда нам п…ц. И вслед за этим один из нашей компании осматривается вокруг… и ловит взгляд чеченца, который танцует лезгинку. И он сразу такой: «Ооо, nashi gosti!» Я думаю: ну все, приехали. И этот чувак говорит по-английски: «I am the sheriff» (Я – шериф). Я понимаю, что сейчас начнется что-то очень неправильное, и думаю – ну его к черту, но деваться уже некуда. Притворился, что по-русски не понимаю и говорю «Окей, шериф». Чеченское гостеприимство может зайти очень далеко, и было понятно, что этот парень – очень важная шишка. Вокруг него суетилась куча народу, девушки оказывали ему всяческие знаки внимания, а когда он танцевал, его пистолет бережно охранял специальный человек и так далее. И вот он нам говорит: «Поехали ко мне!» Он называет место, и у меня – мурашки по коже, я думаю: «Куда угодно, только не туда». Там же полно кадыровцев! В общем, мы посидели еще немного, решили, что нам пора. Подзываем официантку, просим счет. Она возвращается с очень испуганным видом и говорит, что не может дать нам счет, потому что его оплачивают те ребята. В это время наш важный чеченский чувак напивается так, что его важность куда-то исчезает, и я понимаю, что вот он, момент! И говорю своим: «Парни, пошли, быстро!» Мы встаем – и тут же вскакивает все кафе, все начинают орать, спорить, кто куда едет и с кем, кто платит за выпивку, кто проституткам, кто-то уже выбегает наружу, слышны выстрелы. Мы уже почти под шумок успели выбраться, и тут наш чувак просыпается и говорит: «Они никуда не идут, садитесь в машину!» Нас заталкивают в машину, и мы едем. Парень пьян просто в лоскуты. Мы проезжаем резиденцию Кадырова, и один из моих голландских друзей-идиотов говорит: «О, ето резиденсия Кадирофф?» Он пытается говорить по-русски, дескать, он знает это место. И тут наш новый чеченский приятель отвечает: «Конечно, давайте в гости заедем». Blyat! И вот мы подъезжаем к резиденции Кадырова, а ты понимаешь, какая там охрана. И этот чувак показывает им свою korochka – и нас пропускают! Это была самая крутая korochka, которую я когда-либо видел. К счастью, Рамзана дома не было, так что нам удалось убраться.

- Шикарная история! Судя по всему, твоя карьера складывалась в весьма приключенческом духе.
- Совсем нет. Моя первая настоящая работа была в крупнейшем информационном агентстве Нидерландов, ANP. Вернее – в единственном информационном агентстве в Нидерландах. И я стал их корреспондентом в Москве. И вот когда ты приходишь на прием в голландском посольстве, и у тебя на груди висит бейдж с надписью «Олаф Кунс, ANP», все к тебе подходят, жмут руку, заглядывают в глаза и льют тебе сахарный сироп в уши: «Ой, здравствуйте, как поживаете? Может, напишете про нас что-нибудь?» Но стоит снять этот бейдж или написать на нем что-нибудь другое, как тебя тут же все игнорируют. Меня это так раздражало, что я до сих пор никогда не ношу пресс-карту на виду.

Что касается журналистики, то работа в этом агентстве стала для меня настоящим откровением. Сначала я думал: ни фига себе, я только пару месяцев проработал журналистом-фрилансером – и меня взяли на работу иностранным корреспондентом в крупнейшее агентство моей страны! Но постепенно выяснилось, что мне придется выдавать на-гора полное дерьмо. Мне нужно было писать короткие сообщения для новостной ленты, и редакторам совершенно не нужны были никакие подробности, подоплека, исследования и так далее. Им нужны были только «бредовые истории из России». Я полгода этим занимался. Заголовки были примерно такие: «Россиянка примерзла к пограничному столбу», «У собаки Путина появился ошейник с GPS», «Новый российский президент умеет стоять на голове», «Летающий член атаковал российского оппозиционного активиста». Все в таком духе примерно. Я предлагал самые разные темы: дескать, я же тут, на земле, я могу писать про что угодно! Все мои предложения одно за другим уходили прямо в корзину, но стоило мне подкинуть очередную дичь, как именно про нее и приходилось писать.

Проблема в том, что это крупнейшее агентство, их новостной лентой пользуются абсолютно все национальные издания. Через пару минут после того, как я сдаю заметку, она появляется сначала на сайте агентства, потом на сайтах всех крупных газет и телекомпаний, на каждом мыслимом блоге и так далее. Это поточное производство ерунды. И именно по таким историям у голландской публики складывается представление о России.

Меня это очень сильно напрягало. Ну, потому что серьезно, это же – полное дерьмо, а не журналистика. Ведь если задуматься, как на самом деле работает индустрия новостей, можно прийти к очень неутешительным выводам. Целая страна потребляет информационный продукт, который делает один парень в Москве без всякой возможности написать о чем-то важном или провести серьезные расследования, потому что его агентство хочет продавать своим клиентам легкоусвояемые приколы. Разумеется, если на оппозиционного активиста нападает летающий член, это же, действительно, чертовски смешно! Если недавно избранный президент заявляет, что умеет стоять на голове – а я узнал об этом из его интервью журналу про йогу – это тоже смешно, из этого можно сделать броский заголовок. И это настолько отвратительно, и так искажает истинное положение вещей – не только в России, но и в мире вообще, – что меня эта работа начинала все больше и больше угнетать.

Ведь обрати внимание – из двухсот с лишним стран на планете только в 80-ти есть офисы и AP, и Reuters. Их нет в таких странах, как, например, Канада и Саудовская Аравия. Про них некому писать. А ведь это офигенно большие страны. Некому писать и про Бельгию. Есть корреспондент, который освещает дела Евросоюза, но не Бельгию отдельно. А в моем случае некому было нормально освещать Россию, потому что редакторам нужна была только легкая чепуха. «Русский парень побил рекорд поедания блинов». Это был 2009 год, когда какой-то чувак съел 73 блина. Серьезно, я про это писал. Я сейчас иногда перечитываю эти заметки и благодарю Бога за то, что под ними не стоит моя фамилия. Это было ужасно, ужасно.

- Ну не вечно же ты там мучился?
- В конце концов я плюнул и устроился в национальную газету. Я узнал, что они ищут московского корреспондента, написал им письмо, объяснил, что я живу в России, сравнительно неплохо говорю по-русски, я молод и амбициозен – и меня взяли. Мне тогда было 23 года. И я до сих пор работаю в этой газете. А к 2008 году финансовая ситуация в большинстве СМИ складывалась, мягко говоря, не лучшим образом. Особенно хорошо это видно в сравнении. У меня скромная зарплата, на жизнь хватает, но без излишеств. Зато у моего предшественника были: собственный офис, пятикомнатная квартира, машина с водителем, два переводчика.

- А по-русски-то он говорил?
- Нет, конечно. В общем, на одного корреспондента трудилось шесть человек, плюс он получал зарплату в шесть тысяч евро в месяц. С тех пор, конечно, многое изменилось. Но меня это нисколько не расстраивает – ведь именно благодаря такому положению вещей, сейчас можно устроиться зарубежным корреспондентом в 22 года. Раньше такое было немыслимо. В прошлом веке успешная журналистская карьера была расписана на много лет вперед: сначала, если тебе повезло, тебя берут в газету на стажировку, и два года подряд ты носишь кофе всей редакции. Потом тебе доверяют редактировать отдел колонок. Потом ты переходишь в отдел местных новостей, потом (лет через 12), если тебе еще раз повезет, тебя могут отправить в зарубежную командировку. И вот, когда тебе уже 45, тебя могут отправить корреспондентом куда-нибудь в Прагу или Копенгаген. И, наконец, когда ты разменял седьмой десяток, венцом твоей карьеры станет должность шефа московского бюро.

Но финансовый кризис все изменил и в СМИ. Сейчас агентствам приходится экономить, нанимая молодых людей. И это круто! Ведь именно благодаря этому, у меня появилась возможность приехать в Москву и сделать карьеру в журналистике. И работать тоже стали по-другому. Я приведу такой пример. Вот, скажем, я – московский корреспондент с зарплатой в шесть тысяч евро и кучей помощников. Мне звонит мой редактор в Нидерландах и говорит, что неплохо было бы написать что-нибудь про Тольятти, про автопромышленность и так далее. Тогда мой ассистент отправляет в Тольятти факс – а то, может быть, и телекс – и два месяца спустя от них придет ответ, и я поеду в Тольятти. Завод мне оплатит все: дорогу, гостиницу, возможно, даже проституток. Потом мне покажут завод, я возьму скучное интервью у директора, и на этом все закончится.

А сейчас у меня нет никаких водителей, ассистентов и переводчиков. И у меня нет ни малейшего желания отправлять факсы на «АвтоВАЗ» и ждать ответа неделями. Я просто возьму и поеду в Тольятти, постучусь в дверь и скажу: «Привет, ребята! Я – журналист». Я так во многих местах делаю. Чаще всего там начинают мяться – дескать, надо было позвонить заранее, за два месяца отправить заявку по факсу. На что я отвечаю: но я-то уже здесь, может, побеседуете со мной? Нет так нет. Иногда меня пускают, и мне удается написать шикарную статью, потому что выпадает редкая возможность увидеть не показуху, которую готовили специально к приезду репортеров, а настоящую жизнь. Если не пускают – нет проблем! У меня полно времени. Я встану у проходной, познакомлюсь с рабочими, выходящими после смены, выпью с ними пива, поговорю о работе. Я много раз так делал. И такой подход дает гораздо более широкие возможности для журналиста. Ведь чем выше ты поднимаешься, тем меньше ценной информации тебе удается выяснить.

- Да, но тут вопрос в том, насколько такие истории про российскую действительность, без сенсаций и желтизны, интересны голландскому читателю, который с Россией знаком только по газетным статьям.
- Не стоит недооценивать интерес к России. Людям интересно. Они – не идиоты. Им хочется узнать, что же тут происходит на самом деле – и именно из-за того, что газеты пичкают их идиотскими историями про рекордное поедание блинов вместо правдивой информации. Так что интерес есть, тем более, что Нидерланды – во многих смыслах международно ориентированная страна. Тут еще следует учесть, что я пишу для газеты, которую читают люди среднего возраста, ближе к пожилому. Они, скорее всего, в молодости отслужили в армии, где им рассказывали, что делать, если на Нидерланды нападет СССР. Все чувствовали ugroza. Сейчас, конечно, мир изменился, Россия – это совсем другая страна, и им хочется знать, что в ней происходит. Если ты выучил все типы советских танков и пушек, то тебе захочется узнать, что же это за люди, которые смотрят на тебя через прицел.

- А какие истории тебе лично больше всего нравится писать?
- Мне нравится описывать контекст, в котором происходит какое-то событие: не только что произошло, но и почему, что к этому привело. Это – именно то, чего я не мог делать в новостном агентстве. А для газеты я пишу о текущих событиях, но мне не нужно освещать их на ходу. Скажем, когда началась вся эта история с Pussy Riot, мне не нужно было сломя голову писать об этом, чтобы заметка утром уже была в газете. У меня было время подождать, посмотреть, как история будет развиваться, поговорить с людьми и так далее.

- Ты говорил, что тебе нравится Москва, но ты же, наверняка, не сидишь на месте. Где ты еще побывал, что запомнилось?
- Я – большой фанат Кавказа – и северного, и южного, но северный мне нравится, пожалуй, больше всего. Для журналиста это место – как золотая жила. Там столько удивительных историй, потрясающих людей, невероятное гостеприимство – просто слов нет. Но, находясь там, ты понимаешь, насколько Кавказ отличается не только от Москвы, но и вообще от всей России. Кстати, интересно, что когда здесь в Москве проходили митинги под лозунгом «Хватит кормить Кавказ!», в других местах скандировали «Хватит кормить Москву!» Я за несколько недель до недавних выборов в Думу был в Екатеринбурге – это тоже отличное место. Он, конечно, как Москва в миниатюре, но там можно жить честно. Там есть spravedlivost. Если ты хочешь заняться малым бизнесом, в Екатеринбурге это сделать гораздо проще, чем в Москве. В супермаркете можно купить свежую руколу за 60 рублей пакет. Почему? Потому что они везут ее напрямую из Италии, минуя Москву со всеми ее таможнями и бюрократией. И они этим совершенно довольны. При этом, регионы на удивление медленно развиваются. Все постоянно ноют на тему того, что китайцы скоро захватят Дальний Восток. Ничего они не захватят. У них своих дел полно, да и не так уж их там много.

Еще я заметил одну вещь. Россия – очень горизонтальная страна. Расстояние от самой дальней восточной точки до самой дальней западной гораздо больше, чем от южной до северной. Меня это сначала это поразило: сколько по ней не перемещайся, Россия везде выглядит одинаково. Из Москвы в Пермь, из Перми в Екатеринбург, Омск, Томск, Красноярск, Хабаровск – везде одинаковые дома, одинаковые сосны, одинаковые люди с одинаковыми проблемами. У себя в Нидерландах я могу проехать на велосипеде 50 километров – и там люди уже говорят на другом языке. Мой дедушка не смог бы пообщаться со своим сверстником, жившим на расстоянии 200 километров от него, настолько отличались их диалекты. Они не смогли бы найти obschii yazik, потому что у них его просто не было. А тут ты летишь восемь часов на долбаном самолете – и прилетаешь в то же место. Во Владивостоке народ жалуется, что все таксисты – kavkaztsi. Какого черта? Я же это только что в Москве слышал.

А вот самое интересное в России начинается, если свернуть с параллели и отправиться на юг или на север. Разница между Мурманском и Махачкалой – гораздо заметнее, чем между Москвой и Магаданом. Я сразу для себя решил, что если я буду писать про Россию, то поеду на север или на юг. Я был в Мурманске и Новом Уренгое – безумное место, такой Газпром-сити, где абсолютно все, от гостиниц до банкоматов принадлежит «Газпрому» – и там очень интересно, у этих мест свой неповторимый дух. Но меня все-таки тянет на юг. И с тех пор, как произошли эти недавние взрывы в московском метро, я постоянно езжу на Кавказ – скоро три года, кажется. И в журналистском смысле это – абсолютно уникальный опыт. Мне угрожали, за мной следили, мне приставляли ствол к виску, меня грабили, избивали – все неприятности, которые только могли со мной произойти, произошли. Но в то же время я увидел столько удивительных вещей! Например, в Дагестане я обнаружил деревню, где все ходят по канату.

- Погоди, то есть как? Они там все в цирке тренируются, что ли?
- В том-то и дело, что нет! Туда надо ехать от Махачкалы шесть часов на машине и проезжать через все эти blokposti, где от тебя все требуют эти бесконечные registratsiya, ездят тебе по мозгам, как только могут. И вот, наконец, спустя восемь часов мы с моим фотографом приезжаем на место – а это деревня на 80 жителей. И все ходят по канату – от детей, которые ходить едва научились, до столетних старух.

- Но почему?!
- Никто не знает! «Predki nam tak zaveshali». Папа так делал, дедушка так делал, прадедушка так делал – и я так делаю. То есть у них есть какие-то версии – дескать, был пожар, и спастись можно было только по веревкам, или на одной горе было много мужчин, на другой много женщин, и чтобы одним попасть к другим, им приходилось идти по натянутой между горами веревке. Эта деревня – удивительное место. Раньше там жили человек 300 – все канатоходцы – но сейчас многие уже разъехались. Другая деревня – так далеко от Москвы, что, когда я спросил, что они думают про Путина, жители спросили – а с Ельциным-то что случилось? И меня вся эта история так поразила, что я решил, что в этом и будет моя журналистская миссия – я буду разыскивать такие вот удивительные явления и рассказывать про них. Про эту деревню я написал книжку – правда, она вышла только на голландском – и она называется «Хождение по канату на Кавказе» (Koorddansen in de Kaukasus). Для меня эта деревня – это вообще очень мощная метафора. Ведь любой, кто живет на Кавказе – как на северном, так и на южном, хотя на севере все-таки в большей степени – в определенном смысле ходит по канату. Нужно быть очень внимательным, ступать очень осторожно, чтобы не свалиться. Когда мы ехали обратно в Махачкалу, нас на каждом блокпосту останавливали и начинали допрашивать водителя: “Что за иностранец у тебя в машине? Что он там делает?” И водителю – а он родом из этой деревни – приходилось все время вести переговоры, решать вопросы, иногда давать денег. Я его спросил: “Как тебе это удается – убеждать всех этих страшных мужиков с автоматами?” А он с улыбкой ответил: «Я же – канатоходец, я все могу». Удивительные люди.

- А что случилось, когда тебя избили?
- О, это тоже прекрасная история. В общем, поехал я в Абхазию на какое-то очередное задание, собирать материал для книги и так далее. А дело в том, что в Сухуми после девяти отключается электричество. Я пил отличное абхазское вино с одним владельцем кафе, с которым я познакомился. Отличный парень, очень гостеприимный. И вот мы с ним попрощались, я иду по naberezhnaya в свою гостиницу и освещаю себе путь телефоном, а вокруг – тьма тьмущая. И вдруг в свете экрана телефона я вижу множество ботинок. А потом много ног. И я такой – ну, приехали. Кто-то заламывает мне руку за спину и говорит: «Драться не надо, просто отдавай нам все, что у тебя в карманах». Ну я его послал, меня, разумеется, избили и все отобрали. Тогда я пошел в милицию, туда приехал милицейский nachalnik Сухуми с кучей крепких ребят. Этот начальник меня спрашивает: «У тебя есть абхазский номер?» Я ему называю номер, тогда он заставляет всех подчиненных достать телефоны, кладет их на стол передо мной и начинает по очереди набирать. Все по очереди звонят. Тогда он начинает орать на самом заковыристом mat, который я когда-либо слышал: смесь самых отборных русских и абхазских ругательств с ochen plokhoi russki yazik. Мне удалось только разобрать, что он приказал всем патрулям задержать всех мужчин в возрасте от 15 до 35 лет, находившихся на улице после наступления темноты. Я пытаюсь объяснить, что это, пожалуй, уж слишком, но он говорит: «Не беспокойся, иди промой раны». А у меня, действительно, все лицо было в мясо – «а завтра заходи ко мне». На следующее утро я пришел к нему в кабинет, там мне по очереди показали множество молодых людей. Я, разумеется, никого не узнал, потому что видел только их ноги, когда они меня били. Ни у кого не оказалось ни моего телефона, ни валюты, так что их всех отпустили. Nachalnik был в отчаянии – в кои-то веки в их дальний угол заехал иностранный журналист, и такой конфуз. Он дал мне тысячу рублей, напоил кофе и выделил двух охранников. И вот они за мной ходили везде – здоровенные такие громилы. Я их спрашиваю – дескать, а чем вы по жизни-то занимаетесь? «А мы уходим в поле и там курим траву». И я такой: отлично, пойдем!

- У меня слов нет. Как тебе только удается в такие ситуации попадать? Хотя для журналиста это, конечно, полезное качество – на недостаток тем ты явно не жалуешься.
- Ну, тут есть и свои недостатки. Во-первых, ты один. Никто не придет тебе на помощь. У меня нет команды юристов, которая будет вытаскивать меня из суда, если что случится. У меня есть только два редактора, которым, по сути, совершенно все равно, чем я занимаюсь, лишь бы статьи сдавал вовремя. И тебя могут послать, например, на войну, а это довольно мрачно. Ты рискуешь собственной жизнью – за что? За статью в газете? За это ты должен уворачиваться от пуль, подвергаться допросам, угрозам. Весело, конечно, накуриваться с абхазскими полицейскими, но не стоит забывать, что я в этот момент даже воду пить не мог – мне так расквасили лицо, что вода просто выливалась у меня изо рта, когда я пытался пить. Вечно не хватает денег. Первые пару лет я вообще не мог себе ничего позволить. Я же не из New York Times, а работаю для очень маленькой голландской газеты. Никто не хочет с тобой разговаривать. И, прежде чем ты наконец сделаешь себе имя, тебе придется долго и нудно обивать пороги редакций в надежде, что тебе закажут статью. Короче, недостатков в нашем ремесле достаточно. Но все равно, это лучшая работа на свете.